goshagosh

Сигаретный дым насквозь пропитал небольшое кафе, что обосновалось напротив Оперного, по соседству с гастрономом «Театральный». Время позднее, а зал полон людей, задымленное тёплое пространство гудит обрывками разговоров. Я примостился в углу зала, а в нескольких метрах шумит, ворочаясь, средних лет компания. И вдруг:

"Побрей шмоньку!" - орет во всё горло, на весь зал, небритый тенор. Снова и снова, без нотки сомнения в грубом и раздражающем голосе. Мужики смеются, тёлки краснеют.

Что ж, заставили себя рассматривать. Ну, правда, неужели строители или сапожники из дома быта

зашли в кафе выпить чашечку «эспрессо» после смены да матернуться напоследок? Да уж где там. Сидят себе тридцатилетние, тупые до безобразия, такие, из разрязда "зря". Да, чёрт побери, из разряда «зря»! Мужиков – три (не трое), тёлочек (по-другому не назовешь) – четыре.

На женских особях напялены, блестят, многостразные фуфайки, на самцах - спортивные костюмы "Адидас" и кепки украинской сборной. Они не гопники. Просто тридцатилетние спортсмены, «братки», которые, конечно же, жизнь "прохавали", в меру своих способностей. Да и не зря качались всё это время, не зря протеины жрали, как бы, вот: мускулатура теперь привлекает в меру глупеньких двадцатидевятилетних тёлочек. Да, «в меру» здесь везде, как раз, по делу: речь идёт о скованных, закомплексованных людях.

Эти его "побрей шмоньку" долетели, думаю, через вечернюю улицу до стен Оперного театра

и разбились, разлетелись к чёртовой матери обрывками обертонов вокруг оштукатуренных эркеров... Нет, - никакого морализаторства! - просто отчетливо проявились очертания отечественной социальной реальности. Давайте от неё отгородимся, устранимся! Прошу, призываю. Нужно жить, нужно интеллектуально развиваться, стремиться куда-нибудь, а не существовать и крутиться, пристраиваться, моститься, мелко дыша, рядом с кожаными креслами и кожаными бабами..

Ведь ничто, кроме наших рук и разума, не будет двигать нас вперед, вверх, дальше, в будущее. Шагать в завтрашний день давайте. И головой, шагая смотреть, не под ноги, слушать и думать, широко! - фильмы смотреть и книги читать хорошие. А так, накачанной задницей в кафе по стульям ёрзать...

 
А что ж, если голова после трех десятков лет жизни предназначена быть филиалом этой самой задницы и функционально умеет только пить, есть и "шмонька" в кафе верещать, и хохотать, по тому же поводу?.. Эх, зря! - хочется крикнуть куда-то тоже в сторону, да желательно, с размаху кинув на пол, шапку, например, для пущей наглядности.

Но не зря ведь, на самом-то деле. Заплатили за ложу бенуар – так досмотрим до конца. Нужно же чтобы было на чем отпечататься, от чего оттолкнуться, противопоставиться, отделиться, получиться отдельно, по-своему.

Так что, идём, наконец, в противоположный конец зала?
Выгнать-то их не выгонят, - некому - а задолбали они порядочно.

Когда мы с сестрой живём с бабушкой, а не с мамой, наш привычный быт дополняется несколькими замечательными явлениями.

Альбина Алексеевна, - для нас - бабушка Аля,- приносит из магазина, кроме всего прочего, молоко в мягком пакете, которое следует перелить в стеклянную банку и накрыть фольгой («Тетрапак» - лишние расходы) и, из тех же соображений, туалетную бумагу "65М", которая без дырочки и пунктирчиков. Бережливость советских времен, которая, кстати, заслуживает уважения, и не только из уважения к бабушке.

И вот что, кстати. Туалетная бумага без дырочки и пунктирчиков - вообще отдельный разговор. Её рулон имеет естественный, картонный телесный цвет. От него просто так не отвертишься - ему нужно уделять много внимания: взять в руку, всецело обхватить пальцами  его тельце без талии, второй рукой бережно отмотать необходимую, определяемую лишь вами с ним, длину, от чего он вертится, шуршит и трётся бумажным боком о тёплую ладонь. И никакой завод не имеет никакого права диктовать своими дурацкими пунктирами правила ваших с рулоном интимных отношений.

Кроме всего прочего, "65М" не позволит проткнуть себя какой-то железякой. Он восседает гордо на бачке, закручивая собой ватерклозетное пространство. Его круглые бока усложняют, но дополняют прямоугольные туалетные просторы, - конечно же, небольшие в приличных советских жилищах, то есть, скажем чесно, просторчики.  Иногда, спрятав гордость, рулон кокетливо свешивает набок краешек.

Вот это - туалетная бумага. А казалось – просто бережливость советских времен. Как точно подмечено одним московским поэтом, «рулон туалетной бумаги не поддаётся описанию».

Впереди что-то замаячило, какие-то две тени. Одна мелькнула перед другой и шастнула в подворотню.В этот момент вторая дёрнулась влево и попала в свет уличного фонаря. Что это была за фигура! Издалека я сразу понял её движения, оценил их из-ряда-вон-выходящесть. Это была небольшого роста женщина, одетая во что-то светлое, дешёвое и простое. Я стал мысленно копировать её движения, чтобы понять их природу. Я мерно плавно шагал вниз по улице, глядя вбок, оценивая перефирей смысл движений этого человека. Она двигалась как сломанная деревянная кукла, руки её висели, согнуты, ноги дёргались перед тем как словить асфальт и понять его угол относительно к хворобливому худому телу. Это было похоже на какой-то эпилептический танец, на какую-то шаманскую припляску, только очень уставшую и флегматичную. Нервные и в то же время заторможенные движения.Очень странно. Голова вертелась как на шарнире, жаль только не издавала скрипящих звуков. Блики лампочек и жужжание сверчков вносили только больше диссонанса, потому что её движения были беззвучны, дёрганы, непонятны, спутаны. Сначала я подумал, что это какая-то алкоголичка. Но пьяницы двигаются иначе. Потом я подумал, что она под наркотой. Но её возраст был явно преклонее наркоманского. В это время между нами уже было метров двадцать. Она засекла меня, я это почувствовал, и начал смотреть на неё впрямую, оценивая всё вокруг.

Её освещал фонарь, свет слабел, приближаясь к стене дома, витрина двоила пространство улицы. Я был совсем близко, расчитал нужную эллиптическую траекторию, такую, которая обычно исключает возможность спросить что-то или попросить мелочи. В момент, когда нас разделяли всего несколько метров, в её руке появилась сигарета. Продолжая дёргаться, она развернулась ко мне, я уже всё понимал, поэтому резко остановился и взглянул на неё. Она тряслась и смотрела под ноги, крутя пальцами папироску. Всё в ней было как-то набекрень: кепка, кросовки, руки, ноги, непонятного цвета волосы, и, главное, неожиданные движения.

- Зажигалку? – с вопросительной звонкостью плюнул в воздух перед ней я.

В ответ - ни звука, только подобие одобрительного кивка, и она потянула сигарету к зубам.

Я полез в карман, продолжая разглядывать её. На вид лет под пятьдесят, очень сухое лицо, костлявая фигура, даже тень её на асфальте был какой-то неуклюже угрожающей, кривой, вопросительной, жалкой. Моя правая рука, нарочито плавно поднималась чтобы соединится с левой рукой, которая закроет пламя от ветра. Когда зажигалка была уже перед её лицом, я приподнял руки, она подтянула лицо с сигаретой, повиснув в неестественной позе над моими руками. Я посмотрел в её глаза и мне стало немного не по себе. Большой палец скользнул по колёсику. Вспышка кремня в ночной темноте отразилась повсюду вокруг, но ярче всего в стеклянном протезе, который крутился у неё вместо левого глаза. Ветер затушил огонёк, я сверкнул еще раз. Она всё никак не могла подкурить, и начала закрывать зажигалку пыльными худыми кистьми, касаясь моих кистей, которые плотно держали красный крикет. От каждого щелчка кремня её левый стелклянный глаз вспыхивал, как небольшая хрустальная полусфера с белыми диском внутри, и эти блики были ярче электрических сверчков. Эта маленькая белая точка, соседящая с явно сломанным центром управления полётами, этот бличок, эта сферка ловила на свою стеклянную мембранку все эти дома, стены, лампочки и мчащиеся мимо редкие ночные машины. Ловила свет фонаря над собой и меня напротив, с зажигалкой в руках и допытливым взглядом. Все попадало на стеклянную оболочку, но до центра управления полётами ничего не доходило.

Папироса её наконец начала тлеть полноценно, и я с радостью выдернул свои руки вниз, пряча их в карманы и делая шаг в сторону.

Слепая продолжала висеть в пространстве так же как раньше, откидывая нелепую крючковатую тень в жёлтой луже электрического света фонаря, потягивая папиросу, не держа её в пальцах. Её кисти застыли в том же положении, в котором закрывали от света огонь.

Ноги уже несли меня прочь, но глаза еще рассматривали эту молчаливую непонятную скульптуру.

Её тело нарушало все геометрические предписания городской улицы. Я отходил дальше и дальше, и только оранжевый огонёк загорался изредка вместе с ритмом её легких. Оранжевый огонёк, противостоящий темноте и сотням электрических сверчков. Как это, противостоять вот так времени, физике и теням вокруг конвульсийного слепого тела на полпути к рассвету, на полпути к отсутствию Удивления?

Set us free

And we will be

And we will be

Falling down

Some will pray to Jesus

Hoping for themselves

Hoping for themselves

Noone`s to save us

Because we`re not the ones

Who`ll reach the shore.

So let us spend some time

Looking through ourselves

Let us play

And let us win

Let us win

Some time at least

Some time

Untill it all will finish.

And if we are to lose at the end,

Give me hope, raise your hand.

Any losing game

Has to have a name

Noone has a right to

Quit the game

Fire in the mountains

The inner fire

It is seen miles away

Fire in the mountains

Set us free

And we will be

And we will be

Falling down

Some will pray to Jesus

Hoping for themselves

Hoping for themselves

Noone`s to save us

We`re not the ones

Who`ll reach the shore.

Испачкаемся краской, -

повертимся на холстах.

Совесть, честно, чиста,

Пусть

Смотрим в зеркало

_____________с опаской

Мы растиражированы,

(При)умножены.

В окнах и витринах,

Каждое отдельное -

готовая картина.

Каждое -

отдельное.

Не то из уважения,

Не то из безысходности,

То там мелькнем,

то, вдруг,

тут появимся.

________________для наших

потных и прекрасных

________________Тел в гуаши,

масле

или акварели.

Важно лишь

__________успели

или нет.